Неточные совпадения
И еще, полный недоумения, неподвижно стою я, а уже главу осенило грозное облако,
тяжелое грядущими дождями, и онемела
мысль пред твоим пространством.
Все у них было как-то черство, неотесанно, неладно, негоже, нестройно, нехорошо, в голове кутерьма, сутолока, сбивчивость, неопрятность в
мыслях, — одним словом, так и вызначилась во всем пустая природа мужчины, природа грубая,
тяжелая, не способная ни к домостроительству, ни к сердечным убеждениям, маловерная, ленивая, исполненная беспрерывных сомнений и вечной боязни.
Только в эту минуту я понял, отчего происходил тот сильный
тяжелый запах, который, смешиваясь с запахом ладана, наполнял комнату; и
мысль, что то лицо, которое за несколько дней было исполнено красоты и нежности, лицо той, которую я любил больше всего на свете, могло возбуждать ужас, как будто в первый раз открыла мне горькую истину и наполнила душу отчаянием.
Иногда я молча останавливаюсь между часовней и черной решеткой. В душе моей вдруг пробуждаются
тяжелые воспоминания. Мне приходит
мысль: неужели провидение для того только соединило меня с этими двумя существами, чтобы вечно заставить сожалеть о них?..
Теперь же, когда Левин, под влиянием пришедшей ему
мысли и напоминания Агафьи Михайловны, был в неясном, запутанном состоянии, ему предстоящее свидание с братом показалось особенно
тяжелым.
Казалось, в нем созревало какое-то решение, которое его самого смущало, но к которому он постепенно привыкал; одна и та же
мысль неотступно и безостановочно надвигалась все ближе и ближе, один и тот же образ рисовался все яснее и яснее впереди, а в сердце, под раскаляющим напором
тяжелого хмеля, раздражение злобы уже сменялось чувством зверства, и зловещая усмешка появлялась на губах…
Это сопоставление понравилось Климу, как всегда нравились ему упрощающие
мысли. Он заметил, что и сам Томилин удивлен своим открытием, видимо — случайным. Швырнув
тяжелую книгу на койку, он шевелил бровями, глядя в окно, закинув руки за шею, под свой плоский затылок.
«Все — было, все — сказано». И всегда будет жить на земле человек, которому тяжело и скучно среди бесконечных повторений одного и того же.
Мысль о трагической позиции этого человека заключала в себе столько же печали, сколько гордости, и Самгин подумал, что, вероятно, Марине эта гордость знакома. Было уже около полудня, зной становился
тяжелее, пыль — горячей, на востоке клубились темные тучи, напоминая горящий стог сена.
Но когда, дома, он вымылся, переоделся и с папиросой в зубах сел к чайному столу, — на него как будто облако спустилось, охватив
тяжелой, тревожной грустью и даже не позволяя одевать
мысли в слова. Пред ним стояли двое: он сам и нагая, великолепная женщина. Умная женщина, это — бесспорно. Умная и властная.
«Да, именно этим объясняются многие
тяжелые судьбы. Как странно, что забываются
мысли, имеющие вес и значение аксиом».
Он провел очень
тяжелую ночь: не спалось, тревожили какие-то незнакомые, неясные и бессвязные
мысли, качалась голова Владимира Лютова, качались его руки, и одна была значительно короче другой.
Мысль о возможности какого-либо сходства с этим человеком была оскорбительна. Самгин подозрительно посмотрел сквозь стекла очков на плоское, одутловатое лицо с фарфоровыми белками и голубыми бусинками зрачков, на вялую,
тяжелую нижнюю губу и белесые волосики на верхней — под широким носом. Глупейшее лицо.
От пива в голове Самгина было мутно и
отяжелели ноги, а ветер раздувал какие-то особенно скучные
мысли.
Мелкие
мысли одолевали его, он закурил, прилег на диван, прислушался: город жил тихо, лишь где-то у соседей стучал топор, как бы срубая дерево с корня, глухой звук этот странно был похож на ленивый лай большой собаки и медленный, мерный шаг
тяжелых ног.
Довести эту
мысль до конца он не успел, потому что в коридоре раздались
тяжелые шаги, возня и воркующий голос соседа по комнате.
— Да, — тут многое от церкви, по вопросу об отношении полов все вообще мужчины
мыслят более или менее церковно. Автор — умный враг и — прав, когда он говорит о «не
тяжелом, но губительном господстве женщины». Я думаю, у нас он первый так решительно и верно указал, что женщина бессознательно чувствует свое господство, свое центральное место в мире. Но сказать, что именно она является первопричиной и возбудителем культуры, он, конечно, не мог.
Россия — страна купцов, погруженных в
тяжелую плоть, стяжателей, консервативных до неподвижности, страна чиновников, никогда не переступающих пределов замкнутого и мертвого бюрократического царства, страна крестьян, ничего не желающих, кроме земли, и принимающих христианство совершенно внешне и корыстно, страна духовенства, погруженного в материальный быт, страна обрядоверия, страна интеллигентщины, инертной и консервативной в своей
мысли, зараженной самыми поверхностными материалистическими идеями.
Беседа с адвокатом и то, что он принял уже меры для защиты Масловой, еще более успокоили его. Он вышел на двор. Погода была прекрасная, он радостно вдохнул весенний воздух. Извозчики предлагали свои услуги, но он пошел пешком, и тотчас же целый рой
мыслей и воспоминаний о Катюше и об его поступке с ней закружились в его голове. И ему стало уныло и всё показалось мрачно. «Нет, это я обдумаю после, — сказал он себе, — а теперь, напротив, надо развлечься от
тяжелых впечатлений».
— Ты, Вера, сама бредила о свободе, ты таилась, и от меня, и от бабушки, хотела независимости. Я только подтверждал твои
мысли: они и мои. За что же обрушиваешь такой
тяжелый камень на мою голову? — тихо оправдывался он. — Не только я, даже бабушка не смела приступиться к тебе…
Пока она молилась, он стоял погруженный в
мысль о ее положении, в чувство нежного сострадания к ней, особенно со времени его возвращения, когда в ней так заметно выказалось обессиление в
тяжелой борьбе.
— Каким
тяжелым трудом, ценой каких лишений добывал себе этот человек средства к жизни!» Но тотчас я поймал себя на другой
мысли: едва ли бы этот зверолов согласился променять свою свободу.
Полгода Вера Павловна дышала чистым воздухом, грудь ее уже совершенно отвыкла от
тяжелой атмосферы хитрых слов, из которых каждое произносится по корыстному расчету, от слушания мошеннических
мыслей, низких планов, и страшное впечатление произвел на нее ее подвал. Грязь, пошлость, цинизм всякого рода, — все это бросалось теперь в глаза ей с резкостью новизны.
Первое следствие этих открытий было отдаление от моего отца — за сцены, о которых я говорил. Я их видел и прежде, но мне казалось, что это в совершенном порядке; я так привык, что всё в доме, не исключая Сенатора, боялось моего отца, что он всем делал замечания, что не находил этого странным. Теперь я стал иначе понимать дело, и
мысль, что доля всего выносится за меня, заволакивала иной раз темным и
тяжелым облаком светлую, детскую фантазию.
Значение Вольной академии духовной культуры было в том, что в эти
тяжелые годы она была, кажется, единственным местом, в котором
мысль протекала свободно и ставились проблемы, стоявшие на высоте качественной культуры.
Я мог быть истерзан моей собственной болезнью и болезнью близких, мог быть несчастен от очень
тяжелых событий жизни и в то же время испытывать подъем и радость творческой
мысли.
Я приучал себя к
мысли, что меня может ожидать тюрьма, ссылка, внешне
тяжелая жизнь.
Я не плакал, но что-то
тяжелое, как камень, лежало у меня на сердце.
Мысли и представления с усиленной быстротой проходили в моем расстроенном воображении; но воспоминание о несчастии, постигшем меня, беспрестанно прерывало их причудливую цепь, и я снова входил в безвыходный лабиринт неизвестности о предстоящей мне участи, отчаяния и страха.
Я нисколько не боялся боли наказания, никогда не испытывал ее, но одна
мысль, что St.-Jérôme может ударить меня, приводила меня в
тяжелое состояние подавленного отчаяния и злобы.
Особенное значение XIX в. определяется тем, что, после долгого безмыслия, русский народ, наконец, высказал себя в слове и
мысли и сделал это в очень
тяжелой атмосфере отсутствия свободы.
Привалов испытывал вдвойне неприятное и
тяжелое чувство: раз — за тех людей, которые из кожи лезли, чтобы нагромоздить это ни к чему не пригодное и жалкое по своему безвкусию подобие дворца, а затем его давила
мысль, что именно он является наследником этой ни к чему не годной ветоши.
Привалов забылся только к самому утру
тяжелым и беспокойным сном. Когда он проснулся, его первой
мыслью было сейчас же идти к жене и переговорить с ней обо всем откровенно, не откладывая дела в долгий ящик.
— Как вам сказать: и верю и не верю… Пустяки в нашей жизни играют слишком большую роль, и против них иногда мы решительно бессильны. Они опутывают нас по рукам и по ногам, приносят массу самых
тяжелых огорчений и служат неиссякаемым источником других пустяков и мелочей. Вы сравните: самый страшный враг — тот, который подавляет нас не единичной силой, а количеством. В тайге охотник бьет медведей десятками, — и часто делается жертвой комаров. Я не отстаиваю моей
мысли, я только высказываю мое личное мнение.
Так он думал, и
мысль эта казалась ему почему-то совершенно возможною. Он ни за что бы не дал себе отчета, если бы стал углубляться в свою
мысль: «Почему, например, он так вдруг понадобится Рогожину и почему даже быть того не может, чтоб они наконец не сошлись?» Но
мысль была
тяжелая: «Если ему хорошо, то он не придет, — продолжал думать князь, — он скорее придет, если ему нехорошо; а ему ведь наверно нехорошо…»
— Не то ли же самое, о чем в «Стоглаве» говорится?» И сильней и шире растут в ней сомненья, колеблются
мысли, и нападает
тяжелое раздумье…
Этот страшный вопрос повторялся в течение дня беспрерывно. По-видимому, несчастная даже в самые
тяжелые минуты не забывала о дочери, и
мысль, что единственное и страстно любимое детище обязывается жить с срамной и пьяной матерью, удвоивала ее страдания. В трезвые промежутки она не раз настаивала, чтобы дочь, на время запоя, уходила к соседям, но последняя не соглашалась.
С этими словами
мысли ее начинают путаться, и она впадает в
тяжелое забытье.
У него горела голова, жгло веки глаз, сохли губы. Он нервно курил папиросу за папиросой и часто приподымался с дивана, чтобы взять со стола графин с водой и жадно, прямо из горлышка, выпить несколько больших глотков. Потом каким-то случайным усилием воли ему удалось оторвать свои
мысли от прошедшей ночи, и сразу
тяжелый сон, без всяких видений и образов, точно обволок его черной ватой.
Путаются у Алексея
мысли, ровно в огневице лежит… И Настина внезапная смерть, и предсмертные мольбы ее о своем погубителе, и милости оскорбленного Патапа Максимыча, и коварство лукавой Марьи Гавриловны, что не хотела ему про место сказать, и поверивший обманным речам отец, и темная неизвестность будущего — все это вереницей одно за другим проносится в распаленной голове Алексея и нестерпимыми муками, как
тяжелыми камнями, гнетет встревоженную душу его…
Девка — чужая добыча: не я, так другой бы…» Но, как ни утешал себя Алексей, все-таки страхом подергивало его сердце при
мысли: «А как Настасья да расскажет отцу с матерью?..» Вспоминались ему тревожные сны: страшный образ гневного Патапа Максимыча с засученными рукавами и
тяжелой дубиной в руках, вспоминались и грозные речи его: «Жилы вытяну, ремней из спины накрою!..» Жмурит глаза Алексей, и мерещится ему сверкающий нож в руках Патапа, слышится вой ватаги работников, ринувшихся по приказу хозяина…
К чему рассказывать, мой сын,
Чего пересказать нет силы?
Ах, и теперь один, один,
Душой уснув, в дверях могилы,
Я помню горесть, и порой,
Как о минувшем
мысль родится,
По бороде моей седой
Слеза
тяжелая катится.
Все признают, что философия переживает
тяжелый кризис, что философствующая
мысль зашла в тупик, что для философии наступила эпоха эпигонства и упадка, что творчество философское иссякает.
В его
тяжелой голове путались
мысли, во рту было сухо и противно от металлического вкуса. Он оглядел свою шляпу, поправил на ней павлинье перо и вспомнил, как ходил с мамашей покупать эту шляпу. Сунул он руку в карман и достал оттуда комок бурой, липкой замазки. Как эта замазка попала ему в карман? Он подумал, понюхал: пахнет медом. Ага, это еврейский пряник! Как он, бедный, размок!
Характерно также то, что в своем распознавании я остановился на самой редкой из всех болезней, которые можно было предположить. И в моей практике это было не единичным случаем: кишечные колики я принимал за начинающийся перитонит; где был геморрой, я открывал рак прямой кишки и т. п. Я был очень мало знаком с обыкновенными болезнями, — мне прежде всего приходила в голову
мысль о виденных мною в клиниках самых
тяжелых, редких и «интересных» случаях.
Когда я читаю о дикарях, об их выносливости, о тонкости их внешних чувств, меня охватывает
тяжелая зависть, и я не могу примириться с
мыслью, — неужели, действительно, необходимо и неизбежно было потерять нам все это?
В 1873 году, на вершине своей славы и опытности, Бильрот писал одной своей старой знакомой: «У меня много оперированных и еще больше таких, которых предстоит оперировать; они занимают все мои
мысли; из года в год увеличивается их число, бремя становится все
тяжелее и
тяжелее.
После девяти часов я вышел из дому и стал прохаживаться. Была поздняя осень. Вода в прудах
отяжелела и потемнела, точно в ожидании морозов. Ночь была ясная, свежая, прохладный воздух звонок и чуток. Я был весь охвачен своим чувством и своими
мыслями. Чувство летело навстречу знакомой маленькой тележке, а
мысль искала доказательств бытия божия и бессмертия души.
Опять-таки, я давно уже заметил в себе черту, чуть не с детства, что слишком часто обвиняю, слишком наклонен к обвинению других; но за этой наклонностью весьма часто немедленно следовала другая
мысль, слишком уже для меня
тяжелая: «Не я ли сам виноват вместо них?» И как часто я обвинял себя напрасно!
Несмотря на утомление после прошлой ночи, проведенной в дороге, Виктор не мог заснуть целую ночь:
мысли, одна другой несообразнее, лезли ему в голову; лишь под утро он задремал, но поминутно просыпался от
тяжелых грез: то он видел себя убитым рукою мстительной Александрины, то ее — убитую им и плавающую в крови. С
тяжелой головой, с разбитыми нервами встал он с постели около полудня.
Но
мысли его тотчас спутались и расплылись в
тяжелых и бесформенных видениях.
«Приедет граф и узнает», — вот
мысль,
тяжелым свинцом засевшая в его мозгу, после первого же свидания с Минкиной.